Япония и стратегическая связанность: подходы, партнеры и возможности
Начиная с 2010-х годов концепция “стратегической связанности” (strategic connectivity) утвердилась в качестве ключевого аналитического инструмента в исследованиях международных отношений, политической экономии и глобального управления. Хотя многие исследователи используют термин “связанность” сугубо прагматически, зачастую не давая ему дефиниции, в академической среде появляется все больше работ, в которых подчеркивается комплексный и неоднородный характер этого понятия. По мнению авторов доклада, основная сложность заключается в том, чтобы рассматривать связанность не просто как создание инфраструктуры или форму взаимозависимости, а как механизм формирования властных отношений. Таким образом, связанность не возникает сама по себе, а является результатом намеренных и активных действий. Равным образом, как и разрыв связей (disconnectivity) невозможен без наличия направленной на это стратегии.
В современной литературе вопрос “связанности” является частью более широкой дискуссии о современности (модерне), международном порядке и трансформации мировой политики. В работах по этой проблематике подчеркивается, что инфраструктура не только формирует глобальные потоки, но и оказывает влияние действующие на нормы и стандарты: инфраструктурные проекты имплицитно транслируют определенные представления о развитии, управлении и прогрессе. Можно утверждать, что сегодня “связанность” превращается в инструмент, с помощью которого страны “продвигают, согласовывают или оспаривают ценностно-нормативные и политические уклады”.
Стратегическая связанность в мировой политике
Авторы доклада выделяют три тренда, которые, по их мнению, объясняет почему сегодня инфраструктура превратилась в ключевую арену геополитического соперничества: 1) снижение доверия к либеральному международному порядку во главе с США; 2) возвышение Китая (и выдвижение проекта “Пояс и путь” на передний план его внешней политики; 3) усиливающиеся климатические изменения.
Процесс “геополитизации” связанности можно описать через три стадии, которые частично накладываются друг на друга. Первая – региональная интеграция. Ярким примером здесь служит АСЕАН, которая последовательно делала упор на инфраструктурные (транспорт, информационно-коммуникационные технологии, энергетика) и институциональные (либерализация торговли, инвестиции и сфера услуг) связи вместо того, чтобы стремиться к политической интеграции. Вторая – выдвижение китайской инициативы “Пояс и путь”. Она породила сложную сеть “пространственных конфигураций” (от экономических коридоров и транспортных хабов до логистических сетей), а также многоуровневых технологических решений, призванных, как утверждается в докладе, перенаправить глобальные потоки в соответствии со стратегическим видением Китая. Третья стадия “геополитизации” связанности характерузуется ответными мерами со стороны “либеральных держав”, в первую очередь Японии и Европейского союза, разработавших собственные стратегии как противовес китайским проектам.
В 2015 г. Япония выдвинула инициативу “Партнерство ради качественной инфраструктуры” (PQI), ключевыми элементами которой стали такие параметры, как экономическая эффективность, безопасность, устойчивость с ориентацией на развитие экономик и человеческого капитала. В 2018 г. Европейская комиссия опубликовала документ “Соединяя Европу и Азию”, определивший европейский подход к проблематике связанности. Согласно ему, связанность должна быть устойчивой, носить комплексный (межсекторальный) характер и опираться на гибкие механизмы финансирования, а главное – неукоснительно следовать международным нормам и обеспечивать открытый и прозрачный инвестиционный климат. Индия, в свою очередь, формирует свой подход к связанности вокруг транспортно-экономических коридоров. Если внутри страны приоритетом остается промышленный коридор Дели–Мумбаи, то на внешнем контуре Нью-Дели делает ставку на участие в таких проектах, как коридор Бангладеш–Китай–Индия–Мьянма (BCIM), Север–Юг (INSTC), а также Индия–Ближний Восток–Европа (IMEC). При этом, по мнению авторов материала, в основе индийского подхода к связанности лежат геостратегические интересы, а не экономические стимулы.
В докладе также утверждается, что сегодня можно говорить и о четвертой стадии “геополитизации” связанности, а именно, о связанности как о факторе формирования многополярного мира. По мнению авторов, с приходом к власти второй администрации Трампа эта концепция вышла на первый план и, судя по всему, она становится одним из стержнем современной внешнеполитической стратегии США. Именно разрыв связей (disconnectivity) стал определяющей чертой политики Д. Трампа. Китай, напротив, стремиться обратить данную тенденцию в свою пользу, позиционируя себя как “главного сторонника связанности”. Таким образом, геополитическое соперничество все больше смещается от борьбы контроль над территориями к конкуренции за связанность. В этой новой реальности специальные экономические зоны и инфраструктурные партнерства превращаются в ключевые рычаги в глобальном соперничестве.
Центральной темой доклада является подход Японии к связанности, тесно переплетенный с ее уникальной моделью “Официальной помощи развитию” (ODA). Исторически Токио делала упор на стимулирование экономического роста в странах-реципиентах через инфраструктурные проекты и принцип “самопомощи” (self-help), выраженный в программах обучения и институциональном строительстве. Конкурентное преимущество Японии заключается в уровне ее технологической экспертизы, особенно в сфере высокоскоростных железных дорог и интеллектуальных транспортных систем. Помимо этого, она обладает значительным опытом организации государственно-частного партнерства, позволяющего привлекать бизнес к участию в проектах в третьих странах. Японское агентство международного сотрудничества (JICA) является ключевым институциональным “двигателем” японской ОПР. Хотя основным географическим фокусом Японии по прежнему остаются страны Юго-Восточной Азии и Индия, ее инициативы в сфере связанности все активнее распространяются на Африку и островные государства Тихого океана, что подчеркивает глобальный масштаб амбиций “дипломатии развития”.
Авторы акцентируют внимание на комплексном характере подхода Японии к связанности: ее политика развития встроена в национальную стратегию и согласована с целями в области безопасности, экономики, социальной политики и экологии. Эта тенденция усилилась во время второй каденции С. Абэ (2012-2020) под эгидой созданного при нем Совета национальной безопасности. Совет взял курс на интеграцию ОПР с внешнеполитическими приоритетами и оборонным курсом Японии. Сегодня концепция связанности лежит в основе “Нового плана свободного и открытого Индо-Тихоокеанского региона” (New FOIP) и выражается в трех новациях: 1) запуск инициатив по укреплению связанности в стратегически важных регионах; 2) интенсификация гуманитарных связей и обмен знаниями; 3) упор на цифровизацию. Помимо этого, в 2022 г. японское правительство анонсировало программу “Официальной помощи в целях безопасности” (OSA), которая позволяет Японии экспортировать нелетальные виды вооружений в другие страны. Таким образом, Токио реализует собственную политику “связанности”, переходя от традиционной модели к более секьюритизированному подходу, при котором приоритет отдается соображениям безопасности.
Материал разместил: Финский институт международных отношений (Finnish Institute of International Relations, FIIR)
Авторы: Барт Ганс (Bart Gaens), Ренн Йенни Линдгрен (Wrenn Yennie Lindgren), Джаганнатх Панда (Jagannath Panda), Вилле Синкконен (Ville Sinkkonen), Праннаван Сурендран (Prannavan Surendran)
Полный материал по ссылке.